Новелла Стивена Грэма Джонса "Ночной велосипедист". Обложка Кита Негли. 2016 год. Перевод Дмитрия Блудова, 2018 год — последняя редакция: 2025.
“The Night Cyclist” copyright © 2016 by Stephen Graham Jones
Art copyright © 2016 by Keith Negley.
Прятать тела было незачем. Иначе бы я их не нашёл.
Ночь вторника.
Я ехал домой после работы. Мой кожаный свёрток с ножами был пристёгнут за спиной. Я оставил свой фартук на крючке в ресторане, но всё равно пах кухней. Перед тем, как уйти два месяца назад, Дорин в шутку обвинила меня в любовных связях на работе и что я пытался спрятать запах всех тех женщин за чесноком и куркумой. Поначалу это было прикольно: шутка срабатывала, и не раз, пока мне не пришлось показать новой су-шеф процесс уборки кухни после смены. Она откинулась назад, когда я протягивал руку, пытаясь показать куда вщёлкивается корзина фритюрницы.
Вместе с Дорин мы были четыре года. И су-шеф, как обычно оправдывается изменщик в своих рассказах, ничего «такого» не имела в виду. Но это неправильно. Это не справедливо. То, что она сделала тогда, стало началом конца.
Вот так, в общем, моя жизнь и подошла к финишу. Я пашу на работе, чтобы построить что-то — например доверие, отношения, чтобы было с кем посмотреть тупой телик, чтобы рядом была та, кто дал бы мне нормально выспаться из-за ночного поварского графика — и потом, когда башня джэнга вырастает так, что аж даже немного страшно, я начинаю выдёргивать кирпичики и наблюдать как далеко могу разобрать свою жизнь по частям до скелета прежде, чем всё снова полетит в тартарары.
Впрочем, ночная езда с работы домой по велодорожке напоминает, что у меня не всегда всё было так угрюмо. Было время в студенческие годы. Я состоял в гоночной команде. Университет покупал нам новейшие модели байков — офигенные пули на колёсах — мы парились про каждый лишний грамм веса — спонсоры давали велошмотки, шлемы, перчатки, очки — такие же, как у профи, — каждый день мои ноги давили, жали, крутили. Это был единственный период, когда я, фигурально выражаясь, не разбирался по кирпичику. Если бы колледж длился вечно, я бы до сих пор гонялся, взрывая бомбы на 65 километрах в час, держа линию, как нас тому учил тренер. Ты должен держать свою линию.
Возвращаясь домой в два часа ночи, пристёгнутый к педалям в старых туфлях со стёртыми до болтов шипами — слизанными шипами, которые мои педали знают как человек — свои пять пальцев, я как бы притворялся, что тá жизнь не закончилась. Что это всё ещё был тот самый я. Что я не бросил Дорин. Что я не брошу следующую Дорин таким же макаром.
У всех, кто ездит на работу в ресторан на велике, эти уродские гибриды. Некоторые даже зовутся «комфортбайками».
Комфорт в движении — он не физический, он духовный.
У меня гоночный велосипед. Он был таким раньше, таким и остаётся. Агрессивная посадка. Руль, опущенный так низко, что ты прямо лежишь на верхней трубе. Седло шириной с зубочистку, сдвинутое вперёд как у тайм-триальщика.
Единственный компромисс со своим средним возрастом, думаю, — это только передняя фара. Она заставляет чувствовать меня старым, но вообще-то полёт в реку через руль добавил бы ещё больше седых волос. Дорога от ресторана к моей квартире освещена с перерывами — ты словно проплываешь сквозь бледные жёлтые пятна на пути и погружаешься в длинные тоннели в чёрной тени деревьев на том отрезке в четыре километра. Здорово сквозь них пролетать в темноте, но, не поймите неправильно, не темноты надо бояться.
Весь год на страницах местной газеты полыхали драмы. Водители быковали на велосипедистов, райдеры отвечали им вмятинами в крыльях и дверях. Никто тогда ещё серьёзно не пострадал, но этот момент когда-то должен был настать. Одного из нас жёстко зацепили бампером — парня аж затянуло под колёса, а водила собирался свалить, как они обычно всегда поступают. Тогда мы собрались толпой на протест и петляли на дороге от канавы к канаве, блокируя трафик на целые километры.
Такое случалось уже и теперь вот происходит снова. Даже в горах. Говорят (это я сейчас говорю о чём читал, поскольку катаюсь только по асфальту и бетонке), хайкеры устраивали засады на трейлах, чтобы по ним не гоняли на МТБ. Бурелом, камни, иногда и пики. В шлемах или без, райдеры должны были получать увечья.
Теперь это пришло в город.
Пять ночей подряд кто-то вытаскивал брёвна на дорогу.
Я сдался и начал кататься с фарой на шлеме. В её свете я и увидел их. Тела.
Два молодых пацана на отмели реки, где она загибает на запад.
На берегу лежала большая коряга, которую они пытались выдрать и вытащить на дорогу. Вроде как она слишком тяжёлая для двоих парней. Но кроме них здесь никого не было.
Один из них лежал лицом в воде. Другой лежал у него на спине.
Без глотки.
Кровь из неё не вытекала.
В семь утра их показали по новостям — двух мёртвых пацанов. Студентов колледжа из одного из колхозных сёл на восточных равнинах. Уж даже подумывал сам сообщить о них, но решил, что это просто удачное совпадение, что именно я их обнаружил. На рассвете их ещё кто-нибудь найдёт. В Боулдере полно сердобольных граждан, которые всегда поспешат сунуть свой нос.
Я... устал я. К нам пришли два помощника. Никто бы не подумал, что два неудачника, упавших на самое дно пищевой цепочки, так сильно изменят динамику кухни, но блюда — это источник нашей жизненной силы. Первый заказ поднял на уши весь ресторан. Я заслужил просто вернуться домой и позырить какую-то скучную полицейскую драму до восхода солнца.
Последнее, что показывали, была погода.
Весеннее таяние шло полным ходом. Река снова этой ночью разлилась до бетонки.
Проснувшись около трёх часов дня, я закрепил велосипед в стойку возле столешницы — ну... тем, что служило столешницей в соответствии с разными нуждами. Как те солдаты в кино, разбирающие оружие на части, чтобы собрать его снова, мы, старые велосипедисты, любим обслуживать свои велосипеды.
Старый.
Уже начинаю себе в этом признаваться.
Уходя теперь раз и навсегда, в нашем последнем разговоре Дорин хотела окончательно убедиться, что с её последними четырьмя годами жизни полностью покончено. Нужно было кое-что прояснить. Её обвинения заставили меня захотеть снова почувствовать свою былую молодость. Ощутить, что я никогда не переставал быть самим собой, как это делают другие, когда приходит время взрослеть.
Я не приготовил обвинений, чтобы вдоволь нагрузить ими в ответ. Мне нечем было подлить масла в огонь. Простое извинение, почти никакого визуального контакта, одно последнее предложение жилища, которое, как мы оба прекрасно знали, было лишь жестом вежливости, поскольку квартира принадлежала мне с момента нашей встречи.
На обед я съел нарезку индюшатины из гастронома прямо из упаковки. Покрутись вокруг больницы минут десять — увидишь медсестёр, сгорбленных у входа для инвалидов — они суют сигареты себе в зубы. Потуси немного с поварами — увидишь нас в сетях фаст-фуда возле автомобильных касс. Вот же мы: выходим из дверей заправки с пачкой чипсов на обед, чтобы обрести силы подать блюдо из лосося за шестьдесят баксов.
В этом мире нет смысла.
Я включил новости.
Свидетель — престарелая гражданка в трико с полосками на ногах и рукавах, рассказывала историю как нашла тела.
Я видел лес до её прихода, когда камера ещё не снимала место происшествия.
Сперва я подумал, что ищу что-то своё — это тупо, знаю, но то, что я увидел и чего не заметил никто другой — это велоочки, свисавшие на своей резиновой тесёмке с маленького голого деревца, пробившегося сквозь сырые заросли глубоко в канаве, в которую ты бы в здравом уме никогда не полез, зная, что это форменный сральник для бомжей.
Что на самом деле заставило меня перемотать видео назад и нажать на паузу, так это то, что данный элемент экипировки не был брошен просто так. Я сдёрнул с себя чёрт-те сколько очков, перчаток и джерси на ходу, не имея времени правильно позаботиться об их утилизации, чтобы стать легче на одну или две унции.
Нажать на паузу заставила меня раскраска дужки.
Их произвела компания, которая обанкротилась ещё когда я учился на первом курсе.
И стёкла не были солнцезащитными. Они прозрачные. Такие ты носишь ночью, когда тебе нужна защита от насекомых, чтобы глаза не слезились и мир вокруг не расплывался.
Им точно должно быть не меньше десяти лет.
Я съел свою индюшатину из пакета и продолжал смотреть на эти прозрачные очки на экране. Я просто смотрел.
Двадцатилетний пацан во мне испытал бы отвращение, но когда в пять часов вечера начало моросить, я опомнился: мне ещё предстояло встретить тех двоих салаг-официантов в без двадцати шесть. И я поспешил, согласившись поехать в центр города вместе с соседкой Глендой. Она спросила как дела у Дорин и намекнула, что мы вообще-то давно не бухали вместе. Я согласился.
Увидев, как я пытался прикрыть велосипед от капель дождя, когда запихивал его в багажник её Хонды, она сдала назад, втиснувшись между мусорниками у ресторана.
Я схватил свой свёрток с ножами, предложил ей забежать в гости на недельке, сказал хостесс за стойкой, что эта барышня — мой гость — она поблагодарила и ответила, что, пожалуй, так и сделает. Неужели она не в курсе, что Дорин ушла? Была ли это игра? Я не знал, но уже было поздно останавливаться.
Я поставил велосипед за вешалками для пальто и как всегда пристегнул его к перилам. Только обвес на нём стоит около двух кусков — полностью Кампа, всё топовое, и хотя в ресторанах обычно работают хорошие люди, я всё же считаю себя немного реалистом.
Только один официант из двоих пришёл на мой инструктаж. Наверное, мне бы стоило быть полегче с ним, стоило бы вознаградить за его лояльность, дисциплинированность или тупость — что это было? Вместо этого я вылил на него всё дерьмо, которое во мне скопилось и вдобавок ещё напомнил себе, что теперь так будет с каждым, кто начинает карьеру на кухне. Либо ты терпишь, либо вали отсюда. Если я его отпугнул этим, то сделал ему услугу.
Должно быть, ему нужна была эта работа.
Трижды я выходил к столам поговорить с клиентами — первым был человек, с которым мне довелось когда-то работать и я был не рад этой встрече; два других раза я выходил к подросткам на их первом в жизни свидании, где они понтовались своим животным IQ под маской мелочных жалоб — я достаточно задержался, чтобы рассмотреть не блестели ли капли дождя на одежде у группы людей, собравшихся по ту сторону от хостесс-стойки.
Я уже было оставлял несколько раз велосипед на ночь в ресторане, добираясь домой либо на попутке, либо вместе с менеджером или официантом, либо просто на такси. Но сегодня мне хотелось по возможности вылезти наружу и размяться. Судя по двум последним вылазкам в зал, сухие плечи людей в толпе за хостесс-стойкой намекали, что это возможно. Определённо на улице будут лужи, будет парочка скользких мест и мой велосипед придётся хорошенько вымыть и смазать по приезде домой. Но ветер в лицо того однозначно стоит. Всегда стоил.
После дождя на всех дорогах и велодорожке обычно нет трафика — они абсолютно безжизненные. Все мои.
Тренер учил нас занимать свою линию, придерживаться её и не отвлекаться ни на что другое. Смотреть только туда, куда едешь.
Этот совет работал и на кухне.
Линия впереди меня вела мимо сортира через чёрный ход, вдоль велодорожки на восемьсот метров прежде, чем повернуть под уклон на участок дороги длиной в пять восхитительных, пустых километров.
Едва я показался в переулке в два часа ночи, как от одежды пошла испарина. Словно я проник на Землю сквозь странную атмосферу в одежде пришельца — она испускала пар, подстраивалась под окружающую среду. Вообще-то, на самом деле, это из-за разницы температур. Началось с того момента, как я впервые встал за мытьё тарелок, промокая с головы до пят.
Как правило, к концу ночи я не бывал настолько мокрый — уже сполна заплатил эту дань, но меня собирались отстранить подальше от кухни и поскольку капитан должен пойти на дно с кораблём, я стал рядом с Мэнни, нашим посудомойщиком, который с нами уже девять месяцев. Невозможно не забрызгаться, имея дело с черпаком. Мы управились вполовину быстрее, развесили винные бокалы кверху ногами, чтобы на них не оставалось пятен, — я отсалютовал ему вночь домой, повесил фартук на крючок и свернул ножи.
Они нужны, чтобы нарезать несвежий хлеб для гренок — работа на десять минут, если никто без конца не дёргает тебя за рукав. Но нахрен. Иногда нужно просто свалить. Думай сначала о своих интересах, правда же?
Дорога от ресторана была пустой, как я и думал.
Я оттолкнулся от руля, выставив локти, словно мне снова двенадцать лет.
Что делают люди — те, кто потерял себя?
Когда Дорин обвинила меня в том, что я не хочу взрослеть, я почувствовал, словно на носу материализовалось пенснэ и на устах завис вопрос: «И чё?».
Это не такое уж и большое эмоциональное бремя и точно не преступление против человечества — всё ещё хотеть закрыть глаза и представить, что ты — как самолёт в небесах.
Кто-то находит себя в компьютерных играх, кто-то читает книги про космос, кто-то играет в баскетбол или теннис, если колени всё ещё держат.
У меня был велосипед. У меня вот так.
Скоро предо мной разверзлась дорога через реку, подначивая ещё разок навернуть слалом. Но я остановился посреди моста, не выстёгиваясь из педалей, и ухватился рукой за перила на той стороне, где подъём.
Снег таял быстро. Поверхность воды дышала, словно гигантское животное: края реки расширялись, поглощая берега, подмывая бетон на дороге и снова отступали назад.
Мне явно светило провозиться с велосипедом до самого рассвета.
Кто-то старый и умудрённый опытом выбрал бы длинный путь посуху.
Я включил фару, подтянув свёрток с ножами через грудь выше, как патронташ.
На первых километрах вода не доходила даже до ниппеля. А здесь, внизу, журчало прилично. Чувство, словно горы истекают кровью.
Но я не забыл цели, поставленной прошлым утром: в полутора километрах, как раз там, где река уходила на запад, я перебросил правую ногу через руль, проехался стоя на левой педали и оглянулся назад — на петушиный хвост брызг, что поднимался вслед за мной.
Это было тупо. Это было замечательно.
Прежде, чем велосипед окончательно остановился, я вступил ногой в грязь и поддёрнул его на плечо, словно заправский циклокроссер.
Я играюсь в детектива.
Грязь в густой траве, в ветках, в сплетении лозы и мусоре оказалась ещё более омерзительной, чем я ожидал. Но я пробрался сквозь неё и сорвал те очки с прозрачными линзами с деревца, словно ягоду.
Тогда утром я оказался прав. Они были и впрямь древними, родом из прошлого десятилетия.
Обычно, в таких случаях предмет оставляют на дереве или на камне, придавив его булыжником, чтобы не сдуло ветром. Ты поступаешь так, когда находишь кем-то утерянную вещь. Они ведь несомненно вернутся за ней, правда?
Очки были далековато. Можно было бы повесить их и ближе к дороге.
Я остановился возле того деревца, поднял мокрые очки на уровень глаз и всмотрелся сквозь линзы. На освещённую велодорожку. На силуэты деревьев, качающихся то вперёд, то назад. На реку, где лежали те двое студента из колледжа.
На долгих двадцать секунд я не мог отвести взгляда от изгиба реки. Словно я видел их снова. Словно пазлы в моей голове соединялись в большую картину. И прежде, чем она сложилась, я обернулся через правое плечо...
Кто-то стоял там. На матово-чёрном алюминиевом байке. Отличить алюминий от карбона по швам на раме не сложно.
Алюминиевый велосипед — ему тоже не меньше десяти лет.
И райдер — если я был завёрнут в кухонные тряпки, как обычно на пути домой, он был в тайтсах. Не в шортах или велотрусах, а в сухом костюме, как у сёрферов — в чёрном и гладком, как вторая кожа, плотно покрывавшим всё тело от кистей до лодыжек.
Наверное, в нём ужасно душно на солнце. Да и вночи тоже так себе. Кожа в нём совсем не дышит.
Под стать тёмному костюму, у этого велосипедиста были чёрные туфли и перчатки. Лишь тонкие полоски кожи белели на кистях и лодыжках. Он был без шлема. И, глядя прямо на то, что я держал у себя в руках — без очков.
Я протянул их сквозь мряку, сквозь мелкий противный дождь, и в ответ ночной велосипедист зарычал.
Никогда не встречал, чтобы кто-то реагировал таким образом. Аки пёс, который хорошо, что сидит на цепи.
— Чё? — сказал я так тихо, что едва услышал сам. А он уже развернул велосипед и переключил на низкую передачу.
Когда он обернулся назад, его мокрые чёрные волосы прилипли к бледной щеке.
Глаза его были черны — сплошные зрачки без радужки.
Словно дым, словно шёпот, он растворился, выехав на бетон.
Десять секунд я стоял в ступоре, пытаясь понять, что только что произошло.
И тогда я понял: это приглашение. Вызов. Битва.
Я улыбнулся. Поднял росу с густой травы, пробежав вдоль глубоководья и рванул до бетонки, пешком разгоняя велосипед. Прыгнул на седло и жёстко переключился. Ноздри мои раздулись — лёгким не хватало воздуха.
Прошло слишком много времени с тех пор, когда у меня были возможности и необходимость раскрыться. Ещё в самом начале тренер увидел во мне спринтера. Но вообще-то он говорил об этом с издёвкой, будто бы толку от меня было мало. Да, конечно, он старался «слепить» из меня спортсмена, но я был тем, кем был.
Четыре года подряд я становился быстрее, становился лучше, твёрже.
Впрочем, он прав: я — прирождённый спринтер. Мои четырёхглавые взорвутся болью на тех первых трёх километрах от старта, но я заставлю пелотон глотать пыль.
Оставалось около мили, прежде чем дорога уйдёт вверх на крутой подъём протяжённостью 32 километра.
Полтора километра впереди и у этого сумрачного велосипедиста гандикап в пол-минуты.
Видела бы меня только Дорин сейчас...
Я нагнал его возле пруда в низине в самом центре города.
Он стоял одной ногой в воде.
Не могло и быть, чтобы я издавал больше шума, чем вышедшая из берегов река. Но всё же когда я вышел из поворота, он повернул голову и вперил свои чёрные глаза прямо в меня.
Я показал ему дерзкий жест от дуалов двумя пальцами. Он не ответил и снова уставился в воду.
Я было хотел подойти пешком, чтобы не брызгать ему в лицо водой из-под колёс. Не то, чтобы мы оба уже не были мокрыми с ног до головы, но манеры есть манеры, даже в два часа ночи и даже под дождём.
Он не оставил мне шанса.
Я был в пятнадцати метрах, когда он развернул велосипед, проехал по самой кромке воды, по густой траве в направлении дороги и спешился лишь на момент, чтобы поднять велик на разбитый тротуар. Он приподнял его не потому, что ему не хватало инерции — подъём, в который он только что въехал, показался бы тяжёлым даже для моих спринтерских ног в их самые лучшие годы — он поднял велосипед потому, что шоссейные обода, в особенности алюминиевые — такие старые как у него, они бы вмялись от такого издевательства.
Я оскалился и пустился в погоню, вынужденный бежать и катить велосипед последние десять или пятнадцать ярдов, когда мои тоненькие колёса начали вязнуть в грязи.
К моменту, когда я наконец встегнулся на тротуаре, он уже превратился в маленькую уменьшающуюся точку на автомобильной полосе дороги.
Я спустился с тротуара по пандусу и дал велосипеду последние силы, которые у меня ещё оставались.
Мы повернули — не по велодорожке, а по шоссе — вверх к каньону с разницей быть может десять секунд: он проехал под начало красного света, я догонял к его концу, и заложил слишком крутой угол на мокрой дороге. Моя левая педаль чиркнула по асфальту, подняв зад велосипеда в воздух, но каким-то чудом покрышка восстановила сцепление и я удержался. Следи за траекторией. Я слежу за своей траекторией.
Она вела прямо к нему.
Он оглянулся так, как тренер советовал никогда не делать, но от этого не сошёл с траектории на на йоту.
Через восемьсот метров после поворота дорога начала свой сумасшедший набор высоты.
Дважды я взбирался в этот подъём, но это было пятнадцать лет назад. Дорогу тогда оцепили от трафика для соревнований, но даже тогда я был уверен, что буду пасти задних. Не потому, что я был спринтер. Потому, что я был человек.
Я обещал себе никогда не повторять это.
Но теперь всё по-другому. Этой ночью будет всё иначе.
Я включил передачу полегче, встал из седла.
Он маячил в свете моей фары, не отрываясь. Ехал зигзагом, пытаясь заблокировать меня.
Я вжарил по заднему тормозу. Петушиный шлейф брызг сорвался с колеса вперёд, опережая моё тело, словно намерения, ведущие туда, куда я не мог попасть.
Он не улыбался. Ни единой эмоции на его лице. Он просто смотрел на меня.
— У меня твоё! — выкрикнул я, оттягивая прозрачные очки от шеи на эластичном ремешке.
Он фыркнул и отвернулся. Хотя мне пришлось спрыгнуть, я всё же прикинул, что смогу нагнать его за пару оборотов.
Фигушки.
Он ехал вверх намного быстрее. Даже близко я ему не соперник. Ни с мольбами лёгким дышать глубже, ни ногам — быть помоложе, ни подъёму — быть поплоще.
Такое чувство, словно гора сама всасывала его в подъём. Когда он оглянулся на первый поворот, его рот не был искажён в измождённой задыхающейся гримасе как у меня. Он был спокойный, ровный. Он ни капли не выдохся.
Я блеванул через отбойник и повис на нём на животе, не замечая, как край впивается в мои кишки.
Ничто не освещало мой путь назад на спуске в город.
— Что ты такое? — произнёс я вслед ночному велосипедисту, где бы он ни был.
На километры впереди, наверное. Или вот прямо здесь — смотрит на меня, прячется среди деревьев?
Я пытался вглядываться в темноту, чтобы увидеть его силуэт, но спазмы снова сокрушали мой живот: я блевал снова и снова, словно из глубины души вырывались наружу все годы между тем, каким я был тогда, и тем, кем стал сейчас. Я снова залез на седло, болтаясь на нём как тряпичная кукла, и поехал на тормозах домой, занимая автомобильные полосы.
Я был до полусмерти уставший к моменту, когда вполз в свою комнату. Адреналин сжёг весь сахар в крови, опустошил силы до самого дна. Не могу вспомнить, когда в последний раз так надрывался. И вспоминать не хочу. Ощущение, словно кровь пристала к стенкам сосудов*, оставив мне наслаждаться видом на мир сквозь узкую длинную соломинку.
* — У автора blood sludge — состояние, при котором белые и красные кровяные тельца в результате ожога, травматического шока или серьёзного стресса скапливаются на стенках капилляров, снижая скорость кровообращения, — прим. перев.
Я облокотил велосипед на спинку дивана так, как никогда не делаю — это был диван Дорин — развернул свои ножи на столешнице, дабы убедиться, что промасленная кожа сохранила их в сухости и мигом набил рот кукурузными палочками и кусочками шоколада из кладовки. Не потому, что это какая-то волшебная формула для восстановления, а потому, что это было первое съедобное, что попалось на глаза.
Прошло десять или двенадцать минут прежде, чем я пришёл в себя и по-нормальному воткнул велосипед в стойку, протёр его полотенцем для рук и даже выкрутил головки ниппелей, сдувшие свисающие с них капли прямо мне в лицо.
Лишь только после должной заботы о велосипеде я переоделся в сухое — в какие-то мтбшные шорты, купленные со скидкой на распродаже. Я их носил дома: у них карман в передней части бедра. Туда удобно класть телефон.
Я включил телик в надежде, что кто-то снял на камеру нашу гонку, но по всем каналам показывали одну и ту же новость: какого-то копа засудили на десять лет по сговору. Проснувшись в первый раз под всё ещё работающий телевизор, я скатился с дивана, проверил надёжно ли закрыта входная дверь — никогда не доверяй себе, если у тебя низкий уровень сахара в крови — и заполз обратно в постель, которую по-старинке называл «своей» стороной. Глаза закрылись сами собой под работающий свет от торшера в комнате.
Проснувшись второй раз, я не мог осознать, что случилось сегодня ночью. Так сильно, как сейчас мои ноги горели и в то же время подкашивались лапшой — я на секунду подумал, что, может быть, случилось когда-то в конце долгой поездки много лет назад. Есть что-то в вершинах гор, в чистом воздухе, в несходящем снегу в тени вечнозелёных...
— Может быть он там жил? — вопрошал я себя. Этот ночной велосипедист.
Хотя никто не мог подняться в этот каньон. Любой здравомыслящий человек скорее заплатил бы за билет на автобус. На спине этого ночного велосипедиста не было рюкзака, на велосипеде не было ни сумки, ни багажника. А если он действительно живёт в горах, то что ему делать здесь, внизу, когда реки разлиты от талого снега?
Тренировка? Прогулка?
Это больше похоже на самоубийство: переться в такой подъём после покатушки по городу в полной темноте. Да, вообще без света. Без света? Ни единой светоотражайки на его теле. Будто бы он хотел пролететь и исчезнуть ещё до того, как кто-то заметит на дороге ночью его смазанный силуэт.
— Что ты такое? — произнёс я вслух, но одеяло заглушило мой голос.
И хорошо, что так.
В открытых дверях моей спальни растянулась тень.
У меня чуть не выскочило сердце.
И тогда, словно стук моего сердца был такой громкий, голова тени задралась какой я её знал. Какой её запомнил.
Это был он.
Мне захотелось свернуться клубочком под одеялом.
Потом зачесался язык спросить как он это сделал. Как он ушёл в подъём от меня — прирождённого спринтера. На куске старого хлама, каким был его велосипед.
Держа одеяло на плечах, я всё же поднялся и шмыгнул к проёму, боясь наступить на его тень. Почему? Она что, колодец, в который можно упасть? Или её мрак просочится в меня сквозь босые ноги?
Я не знаю. Это вышло инстинктивно, само собой. Это было вежливо. В волшебных местах ты делаешь все нужные реверансы.
Он знал, что я здесь. Возможно, ждал моего выхода точно с того момента, как я затаил дыхание.
В руках он держал прозрачные очки.
И вот почему: я положил их на тарелку. Дорин называла её «тарелкой для очков».
На тарелке лежали мои очки. Две пары. Мои дневные поляризационные, с радужными стёклами и ночные, прозрачные — стильные и с эластичным ремешком, упругим и всё ещё новым. Моя прозрачная пара была значительно лучше, чем у него и для него они могли бы стать хорошим апгрейдом.
Он смотрел на меня. Его лицо словно вырублено из камня. Грубое, угловатое, бледное. Зрачки его глаз были огромны. Едва ли в них видно белок.
Конечно ему не нужна фара.
Ночные создания — им неплохо и так в темноте.
Лицо без бровей.
— Что случилось с тобой? — вырвалось у меня.
И его бёдра — если бы я не видел, как он ездит, я бы никогда не признал в нём серьёзного велосипедиста. Четырёхглавые мышцы спортсмена, который может запрыгнуть как зайчик в каньон на расстояние в полтора или три километра, не особо напрягаясь, должны вылазить из любых штанов и на ногах при этом должны быть толстые венозные икры. Как предплечья у гориллы.
Его ноги, однако, были тонкие, гладкие. Возможно, бледные, как его лицо. Бледные, как полоски кожи на запястьях между перчатками и рукавами. Между манжетами тайтсов и вырезом под лодыжку в велотуфлях.
Должно быть, он плотно сплетён из настоящей стали.
Наконец, я проверил входную дверь.
Она была закрыта, щеколда надёжно заперта.
Означая, что да, точно: шторы над раздвижной стеклянной дверью вздымались и снова опускались, влекомые ветром на балкон.
Балкон третьего этажа.
— Я знаю, что ты сделал с пацанами в реке, — сказал я. — До того, как они оказались там.
Вот почему он пришёл за мной: знание. Будучи круглым идиотом, я дал ему понять, что единственное место, где есть эти знания, находится в моей голове. Стёр бы я их из памяти — и ему было бы не о чем волноваться.
— Тебе и не нужно было, — добавил я. — У них не было шансов сдвинуть то бревно с места.
Он смотрел на меня. Похоже, что оценивающе. Интересно, сколько времени прошло с того момента, как кто-то в последний раз пытался поговорить с ним? Если бы он говорил — если бы он мог, что бы он сказал спустя столько времени? Мог бы он спросить, почему заядлый велосипедист становится на защиту тех, кто совершает над велосипедистами насилие?
Вспоминая это сейчас, я понимаю, что он не мог говорить. Не без того, чтобы не скалиться.
— Я не звал тебя сюда, — сказал я ему, заполняя пространство дверного проёма собой в одеяле.
Он отвернулся от меня, снова смотря на свои очки, наверное, чтобы показать, насколько ничтожную опасность я представлял для него. И затем поднял их, чтобы понюхать.
— Я не надевал их, — сказал я. — Честно.
Его привлёк мой запах пота, который передался ремешку от шеи, когда я пытался его догнать.
Я понял, что после того короткого контакта он нашёл меня на третьем этаже многоэтажки в километрах от места последней встречи.
Он выискал мой запах среди всех запахов города. Среди тысяч других тел, слоняющихся по ночам. Он узнал меня сквозь дождь.
Я сглотнул. От этого звука в тишине ушам стало больно.
Он пришёл сюда потому, что я увидел его. Он пришёл потому, что его нельзя увидеть.
— Ты же не ездишь днём, верно? — спросил я его. Вообще-то это и не был вопрос. Я кивнул в сторону очков, на которые он пялился. — Магазины открыты только днём. Поэтому ты не можешь купить шмотки получше.
По его новому оцепенению я понял, что он услышал меня, но не подал виду.
— Возьми их, — сказал я.
Медленно, выверенным темпом он перевёл взгляд на меня.
— Мои, — сказал я, — Забирай. Они нужны тебе.
Он не мог позволить себе оставить после себя улики, поэтому он нацепил свои очки через шею на резинке, как их носил я, а мои нацепил на голову, подняв ко лбу большую монолинзу. Удобно усадив их на лице, вмятины на коже от резинки не налились красным.
Но я уже знал, что этого не должно было случиться.
— Ты быстрый, — сказал я ему, — Я тоже был быстрый когда-то.
Он посмотрел на меня в последний раз. Я знал, что этот раз уж точно последний. Я узнал это по расплывающейся ухмылке на его лице. Не ухмылке. Насмешке.
Он намекает на то, что быстрый здесь — он. Он — самый быстрый.
Ему не нужны лёгкие.
И он спал — там, где он спал, его закопали, наверное, в какой-то могиле где-то в каньоне. Под скалистым уступом, о котором знал лишь он и ещё сурки с бурундуками. В компании жуков и личинок, которые могут спокойно жить в удушливом разреженном воздухе без доступа солнечного света.
Когда блеснул его оскал в улыбке, я заметил что-то очень острое грязно-жёлтого оттенка за губами и невольно отступил назад.
Это всё, чего мне стоило его напугать.
Он рванул через диван как ртуть, через ротанговые стулья прямо на балкон. Я бросился за ним, чтобы увидеть, как он приземлится после прыжка или проплывёт сквозь ночной воздух. Но он исчез.
Не стоило ожидать ничего иного.
Через три ночи вода отступила от дороги.
Я не ездил ни на работу, ни с работы.
Дорин позвонила. Просто поговорить.
Я предложил ей забежать в ресторан. Я бы приготовил её любимое блюдо, как в старые добрые времена. Ей перехватило дыхание.
Четыре года — это долго. И для меня тоже.
— Ты там осторожнее, ладно? — сказала она, когда мы оба уже неловко собирались закончить разговор — неловко, ведь мы так долго говорили одно и то же в конце каждого разговора. Что мы должны были сказать друг другу сейчас?
— Осторожнее? — переспросил я.
— Те дети, которых убили, — ответила она.
— Они не на велосипедах, — парировал я.
— Просто береги себя.
Я пообещал, что поберегу и на этом мы оборвали связь.
А ведь то, что она сказала, это же вызов, а?
Ты осторожничаешь, когда думаешь, что с тобой что-то действительно может случиться. А когда тебе двадцать-двадцать пять, ничто на свете тебя не возьмёт.
Чтобы доказать, что это правило всё ещё касается меня, я снял велосипед со стены, проверил давление в переднем и заднем колесе, кивнул сам себе в зеркало, спустился вниз, к обочине, которая вела вдоль реки и в сторону каньона, раз уж я зашёл так далеко...
Уже был час или два ночи. Достаточно поздно, чтобы влюблённые парочки кувыркались в постели в укромных местах. Достаточно поздно, чтобы все курильщики, которые обещали навсегда бросить курить, затягивались в последний раз.
Только я и существа ночи.
Моя фара освещала лишь пять-шесть метров темноты.
Чтобы показать, что я всё ещё могу, что мои ноги ещё на что-то способны, я резво ворвался в сумрак гор. Я бы не решился одним махом заехать на вершину подъёма. Но и одолеть хотя бы часть его тоже будет неплохо.
Я проехал три километра, пускай хотя и не во весь опор, а в ровном темпе. Затем развернулся и спустился обратно в город.
Два бездомных мужика, приспособленные к жизни в природе лучше, чем средний папаша с коляской, разошлись в стороны, позволив мне проскочить между ними на скорости 50 км/ч. Я благодарно кивнул, но вообще этот жест бесполезен. Ты слишком быстро едешь, чтобы его заметили. Ты никогда не узнаешь, оценил ли кто-то твою благодарность.
Впрочем, пустые жесты заставляют этот мир вертеться.
Я прокатился под двумя или тремя мостами, крутя педали, хотя этого и не нужно. На бетонке всё ещё был ил. Он хрустел под моими колёсами, как сахар-рафинад.
— Осторожно, — сказал я себе, смакуя как звучит это слово. В поисках истинного смысла, сказанного мне Дорин.
Я посмотрел вниз и закрыл глаза — я находился на той самой прямой, которая проходила в тени деревьев на отрезке четыреста или около того метров — я смотрел, как качается из стороны в сторону верхняя труба, когда крутил педали, вместо того, чтобы соблюдать первое правило, которому учил тренер: следить за своей линией, смотреть куда едешь.
Меня спасла фара.
Обрубок бревна очевидно что специально сваленный на дорогу.
Я среагировал не задумываясь — было слишком поздно тормозить — я перепрыгнул через него. Когда ты встёгнут и велосипед весит пять килограмм, ты можешь себе это позволить.
Я приземлился одновременно на два колеса, что оптимально, если хочешь сохранить контроль, и заскользил. Прыжок через вторую корягу привёл бы к тому, что я бы врезался аккурат в третью. Это была не просто предупредительная попытка саботировать велодорожку. Это устроено специально, чтобы покалечить каждого, кто несётся очертя голову.
Я не разбился. Я оказался на волосок от гибели, но я знал как перенести свой вес назад, так, чтобы велосипед не вытолкнул из седла ударом снизу и не отправил нас обоих кувыркаться в темноте. Такое приземление случается один раз на пятьдесят — у меня получилось.
Тяжело дыша от миновавшей смерти, я вспомнил все матерные выражения, какие знал, и оглянулся посмотреть на то, что могло бы случиться, если бы я сейчас не поставил на кон всю свою удачу кредитом за будущие десять лет. Я посветил фарой вперёд, чтобы увидеть какие препятствия меня ещё могли подстерегать на пути.
На меня смотрело лицо ночного велосипедиста.
Его бледное лицо, его красный рот и подбородок. Его глубокие чёрные глаза.
Я вздрогнул, но вскоре понял, почему он не впился мне в глотку: его насадило на подседельный штырь, словно на кол. Он был насажен так же точно, как и я мог быть, если бы не сбросил скорость. Но моя скорость, наверное, была вдвое меньше, чем у него.
Вот что произошло. Я понял: как и я, он перепрыгнул первое бревно, но будучи быстрее, прыжок перенёс его дальше, прямиком в стратегически размещённое бревно номер два. У него не оставалось шансов. Возможно, он упал набок, жёстко шлёпнулся об бетон, но поскольку летел слишком быстро, чтобы заскользить, он полетел кубарем. И велосипед его вместе с ним разошёлся по швам, разбрасывая запчасти по ночному небу.
Особенно седло.
Только зажим выдержал. Подседельный штырь треснул. Карбоновый подседел расщепило бы на мелкие кусочки, обнажив ткань, из которой он сделан. А олдовый алюминиевый, какой был у него, лопается под зажимом седла, оставляя рваную трубу — острое пустотелое копьё.
Ночной велосипедист сильно ударился в дерево спиной и через мгновение подседельный штырь, торчащий из велосипеда, вошёл в его грудную кость.
Кровь из раны даже издалека была черна. Не такая алая, как текла изо рта.
Я поправил ремень на плече и вспомнил, что мои ножи всё ещё со мной.
Они были чистые, как всегда. По его раздутым ноздрям я понял: он знает, что находится в свёртке. Ещё один обидный сюрприз, который уготовила ему ночь. Ещё одно тупое препятствие между ним и тем, куда он направлялся.
Его губы напряглись, обнажая оскал зубов, но прежде, чем он успел показать свою силу, его голова резко повернулась влево.
Я тоже посмотрел туда. Ничего. Ни единого звука.
А потом началось.
Голосов не было слыхать, но трава шелестела, захрустели и ветви.
Сперва я подумал, что два пацана из реки восстали из мёртвых. Но на этот раз у одного из них были бакенбарды, а второй был бритоголовый. Это какие-то другие студенты из колледжа. За их спинами виднелся двусторонний валочный топор и туристический топорик с текстурированным обухом.
Теперь я догадался, куда попал: это тот самый поворот реки. Вот, почему я подумал, что эти двое восстали из мёртвых.
Должно быть, эти двое были их друзьями. В одну из прошлых ночей они попытались вытащить то огромное бревно на дорогу. Сегодня они вернулись с подходящими инструментами. Чтобы закончить работу, которую прервал ночной велосипедист. И отомстить за своих павших друзей, коих они, вероятно, видели по телевизору.
Один из них посветил фонариком в лицо ночному велосипедисту и я увидел, что кровь во рту и на подбородке — не его собственная. Двойной Колун и Человек-Топор стояли неподвижно. Несколько минут назад их было трое.
Наконец, я дополз до ног ночного велосипедиста и подле них лежало тело. Пацан подошёл слишком близко, чтобы поиздеваться, пока двое его друзей ходили за инструментами. За оружием.
И они всё ещё не видели меня. Потому что велосипеды — если за ними ухаживать и смазывать, они не издают шума.
Я уложил велосипед на траву, развернул свёрток с ножами и разложил их перед собой.
Я не был до конца уверен, что Двойной Колун и Топор смогут убить ночного велосипедиста так, как они этого хотят — им бы в любом случае пришлось подойти вплотную, но скоро восход солнца, и если он останется прикован к дереву, они его точно прикончат.
Ночной велосипедист увидел, что я подхожу к нему, но ни один мускул не дрогнул на его лице. И поскольку в его глазах так мало белка, даже если бы он следил за мной взглядом, те двое всё равно не смогли бы заметить.
Тот, что с бакенбардами, ударил ночного велосипедиста один раз в плечо, взмахнув своим огромным колуном, словно бейсбольной битой. Мишенью Топора стал не сам велосипедист, а его байк. Он шандарахнул обухом по кареточному узлу — вся мощь его удара передалась алюминиевой раме, загнав подседельный штырь глубже в плоть.
Ночной велосипедист не издал ни звука. Чёрная кровь вылилась изо рта, смазав подбородок и его грудь.
Он улыбнулся.
— Чему ты улыбаешься?, — заорал Топор, прыгая на носках, как боксёр и готовясь замахнуться ещё раз.
Колун улыбнулся, похоже довольный тем, как разворачиваются события этой ночи. Но тут в поле его периферийного зрения появился я. В самый последний момент. Он успел отвернуться, чтобы мой овощерез зашёл ему в рот, а не в висок. Лезвие скользнуло между верхними и нижними зубами, острие клинка прошило растянутую мышцу челюсти и прошло насквозь, до противоположной стороны — в этом я почти уверен.
Он отскочил, пошатнувшись от боли. Аккурат к ночному велосипедисту, чей рот был открыт так широко, как и теперь его собственный. Словно змея, готовая проглотить яйцо.
Ночной велосипедист укусил его и кровь брызнула мне в лицо. На мне были прозрачные очки, но я всё равно моргнул и вздрогнул.
Всё в одно мгновение стало тонким, почти прозрачным.
В следующий миг Топор обернулся ко мне. Я схватил овощерез клинком, словно собираясь его метнуть — в велокоманде мы часто разыгрывали друг друга, подбрасывая кому-нибудь флягу с водой и обливая из бутылки, что спрятана за спиной — когда Топор поднял руки, чтобы защитить лицо, я всадил свой 20-сантиметровый шеф ему в живот под самую диафрагму. Может быть попал в неё, знать не могу. Он упал на велосипед спиной — упал тяжело и штырь вырвало из тела велосипедиста.
Ночной велосипедист рухнул, теперь свободный от кола, который пригвозил его к дереву. Его волосы закрывали лицо и что-то внутри во мне кричало, чтобы я бежал со всех ног, уезжал от этого места куда подальше. Но Топор уже шёл за мной: одной рукой он держал свои кишки, а другая занесла оружие над головой.
Так он бы меня и ударил, если бы ночной велосипедист не проткнул его икроножную мышцу своими острыми пальцами. Вместо того, чтобы схватить Топора за горло, вместо того, чтобы змеёй взобраться по его руке к самой глотке, он потянул его за ногу прямо в рот и впился зубами, делая глубокие глотки и погружаясь всё глубже и глубже в плоть, покуда Топор лежал лицом в грязи.
Его глаза ни на секунду не отвели от меня взгляда.
Когда, наконец, Топор испустил последний дух со спазмами в ногах, ночной велосипедист подполз к Колуну и испил его крови.
Он повернулся на спину и лёжа в грязи дрожал от боли, держась за плечо.
Я мог убежать, я знаю. Но не стал.
Найдя в себе силы, он поднялся и покачиваясь, посмотрел в сторону, откуда я приехал, а затем — в другую. Никого.
Мы были одни.
Шатаясь, он подошёл к своему уничтоженному велосипеду.
— Нет, — сказал я.
Он остановился и посмотрел на меня. Впервые в его глазах я увидел усталость.
Я отрицательно покачал головой и указал своим овощерезом на лежащий в траве велосипед, чей запах он точно знал.
Он посмотрел на заросли и снова на меня.
— Забери его, наконец, — сказал я и кивнул на его собственный. — Нужно избавиться от этого несчастья.
Переднее колесо походило на картофельный чипс. Одна сторона барана была ниже другой и правый шатун свернуло под большую звезду.
Не могу представить, чтобы кто-то ездил так быстро, один, да ещё и в полной темноте.
Мурашки по коже от одной только мысли об этом.
— Что ты, нахрен, такое? — спросил я его, когда он сделал первый шаг к моему велосипеду, хотя я уже и без ответа всё знал.
В ответ он схватил меня за предплечье холодной хваткой своей невредимой руки и поднёс плоть ко рту.
Он кусал медленно. Своими неописуемыми зубами.
В моей другой руке был большой нож.
Он сдавил зубами кожу, не отрывая взгляда от моих глаз и тогда до меня дошло, что он предлагает.
Вечную молодость. Ночные заезды навсегда. Езду на такой скорости, о которой я только мог мечтать.
Он предлагал разделить ночь вместе.
О чём мой запах мог ему рассказать? Мог ли он почуять запах обвинений Дорин в мой адрес, когда стоял в спальне моей квартиры?
Я в нём не сомневался. Не сомневался в таких, как он.
Когда его зубы коснулись моей кожи, меня не одёрнуло, но я услышал собственный голос, который говорил «нет», и из глаз покатились слёзы.
Он застыл и посмотрел мне в лицо.
— Я должен позвонить ей, — сказал я, доверяя тому, что он поймёт о чём идёт речь. Точнее, о ком идёт речь.
Он ещё не намного задержал свой взгляд на мне — достаточно, чтобы я успел передумать от чего собираюсь отказаться, затем кивнул и отпустил мою руку. Он облизнул губы, вытирая иссохшуюся кровь и его глаза вцепились в дорогу.
Компания, скоро.
— Едь, — сказал я ему. Когда он прошёл мимо, я смог уловить его запах. Гниль. Если он когда-либо снимал свой костюм, он должен испускать вонь, как могила на целые акры вокруг.
На полпути к моему велосипеду он подхватил мой кожаный свёрток и повесил его обратно на меня, будто бы это что-то такое, что любой шеф-повар мог позволить себе оставить просто так валяться. Затем он поднял велосипед из травы, перебросил ногу через верхнюю трубу, отодвинулся, чтобы настроить положение седла. Без мультитула подкручивая болт зажима своими пальцами. Когда он встал на педали, велосипед идеально ему подошёл. Он встегнулся двумя ногами и балансировал на месте, пытаясь прочувствовать свою новую машину — похоже, она ему нравилась, он чувствовал скорость, потенциал, сокрытый в её геометрии — и потом, не оглядываясь назад, он выстрелил с места в силуэт Флэтайронс — скалы, которая ночью похожа на разинутую пасть большой пещеры.
Быть может, он проехал мимо парня и беременной женщины, которые появились двумя или тремя минутами позже. Они были укутаны и оба о чём-то плакали — этого я уже никогда не узнаю.
Он проехал мимо, ночной велосипедист.
Сто процентов ему нужна была свежая кровь, чтобы восстановиться, но он очень спешил.
Я всё понял. Каждой клеткой своего тела всё понял.
Когда пара дошла до меня, беременная женщина взвизгнула и споткнулась — я стоял в крови троих пацанов из колледжа. C клинков моих ножей стекала кровь, глаза под прозрачными очками были навыкате, всё лицо забрызгано красными пятнами — и, и вот почему я люблю мир, и вот зачем пойду готовить завтра любимое блюдо Дорин — чтобы донести до неё: новый человек, каким бы тощим и бестолковым он ни был, вышел вперёд и предстал, чтобы занять место между ней и тем монстром, каким был раньше.
— Прятать тела было незачем, — сказал я им в шутку, разводя руками, словно показывал результат своей ночной работы — эти слова и жесты поутру будут показывать по всем национальным телеканалам. Я откланялся, развернулся, растворился в темноте, вышел на тротуар восемьсот метров спустя и поднялся на дощатый мост с чистыми ножами в своём кожаном свёртке.
Вода подо мной бушевала, неумолимо, простираясь на многие километры, на века.
Я похлопал по холодной стали перила и пошёл домой.
